?

Log in

No account? Create an account

Nov. 11th, 2015

Творчество по большому счёту адресовано Богу

Небольшие отрывки из беседы с новосибирским поэтом Антоном Метельковым
О техническом образовании
Я вообще начал писать стихи очень рано: сперва начал писать, а потом уже читать, наверное. Первый стишок я придумал лет в пять, он был примерно такой:
Снег растаял, снега нет,
И сейчас же дождь пошёл,
Но вдруг показался свет,
И тот дождь домой ушёл.
Сознательно и целенаправленно я начал писать лет в 16-17 под влиянием друга, на которого, в свою очередь, повлияло творчество Летова. Пожалуй, первое образование у меня получилось случайно, потому что в то время я был какой-то глупый и ничего не соображал. Когда я поступал в НГТУ, я думал о том, что нужно всё-таки разделять то, что ты любишь, и то, чем ты зарабатываешь. Есть риск встать на дорожку компромиссов и в конце концов продаться. Вот, например, Экзюпери — он ведь в первую очередь лётчик, а уже во вторую писатель. Поэтому я и получил техническое образование и работал по своей специальности на ТЭЦ-2 много лет. И это даже было интересно. Да и в стихотворениях какие-то отголоски этого есть: и впечатления, и конструкции, которые использую…
О ТЭЦ-2
ТЭЦ-2 — очень интересное место. Думаю, Джим Джармуш родину бы продал, чтобы там что-нибудь снять. Совершенно жуткие ландшафты: провалившиеся ступеньки, сломанные перила… Ты понимаешь, что в радиусе ста метров ни одной живой души нет, а сзади что-то хрюкает и хлюпает. Такое ощущение, что сейчас монстр выскочит и начнёт тебя есть. А потом я привык.
Но мне там всё равно очень нравилось. Знаете, есть такие конвейеры, по которым уголь подаётся в котлы. Они идут под углом к земле, и окна там, соответственно, тоже под углом. Но человеческая голова привыкла, что верхняя и нижняя грани окна параллельны земле. И когда ты смотришь на эту штуку, кажется, что весь мир набекрень. Но к этому тоже привык.
О начале «публичного» творчества
Писал я стихи, писал… И в какой-то момент моя тогда ещё не подружка, а просто знакомая Кристина Кармалита (прим.: молодая новосибирская поэтесса и драматург) говорит: «Слушай, Метельков, я слышала, что ты поэт. И я поэт, — говорит. — Айда к нам, почитаем на людях». Позвала меня, и в первый раз я почитал свои стихотворения у неё на квартирнике в 2010 году. И что-то людям понравились, я даже не ожидал.
О том, как пишутся стихи
Я пишу стихотворения очень последовательно, строчку за строчкой. Бывает, люди придумывают идею и начинают её зарифмовывать — это не стихи, конечно, это моралистика, менторство. Бывает, придумывают интересную строчку, которой можно завершить стих, затем начинают придумывать начало и выходят на неё. Наверное, так можно делать, но мне это тоже не очень нравится: это, скорее, уловка.
Я делаю совсем наоборот. Я начинаю писать с первой строчки, пишу, пишу, пишу…  Главное в стихе — с одной стороны, не соврать, а с другой, соврать покраше. И вот ты так идёшь, прощупываешь всё, чтобы не соврать и не удариться в банальности. А потом — раз! Уже начинаешь догадываться, чем это может закончиться, улыбаешься даже, думаешь: «О, прикольно как». И в итоге последняя строчка сама собой получается очень изящной. Это как в уравнениях: когда ты его решил, то проверяешь, совпадает ли ответ с данным. И в стихах последняя строчка для меня всегда выступает прокеркой того, что путь проделан правильный и всё вышло хорошо.
Об отсутствующей пунктуации
Почему я начал писать стихи без запятых — целая история. Лет десять назад я пришёл к одному интересному выводу. Вообще стихотворение имеет двухмерный вид, как матрица: у него есть горизонталь и вертикаль. Но тогда мне казалось, что если стих перенести в одномерный вид, записать в одну строчку, то ничего не изменится. Поэтому мне хотелось добиться, чтобы двухмерность работала, чтобы в тексте были не просто последовательные сцепки, но и внутренние. Тогда я убрал все точки, запятые, тире и двоеточия, и в итоге единственным «знаком препинания» остался переход на новую строку. В целом это даёт свободу и возможность двояко трактовать текст. Приём этот придумал не я, конечно, он появился ещё в начале прошлого века.
О героически написанном
Самое продуктивное время для написания стихов — между явью и сном, когда ты ещё не совсем спишь, и в голове вьются какие-то мысли. И ты думаешь: «Как же здорово, завтра утром встану и напишу это всё», — потому что это настолько гениально, что забыть невозможно. А утром встаёшь и ничего не помнишь. Обычно лень побеждает, но иногда я ловлю себя на мысли, что только что придуманное стихотворение утром уже не вспомню, как-то продираю глаза и героически, словно раненый боец, доползаю до компьютера. Но это бывает очень редко.
О смысле своих стихотворений
На самом деле я понимаю, о чём моё стихотворение, спустя какое-то время после того, как его напишу. Я люблю поэзию, люблю вчитываться в стихи, люблю что-то новое для себя открывать, люблю учить чужие стихи наизусть… А своё стихотворение в тот момент, когда оно пишется, не понимаю.
О современном искусстве
Процесс восприятия творчества зависит от многого: от того, в какой обстановке ты находишься, в каком времени, с кем и так далее. Современное искусство на этом и построено. Вот приходишь ты на выставку: «Хм, искусство?», — а потом выходишь на улицу: «О, искусство! И это искусство…» Оно нацелено на то, чтобы научиться видеть искусство в окружающем мире. У меня был период в жизни, когда я шёл по улице, и слёзы наворачивались только из-за осознания того, что все травинки разные.
О слэмах и «настоящей поэзии»
Первый поэтический слэм в Новосибирске проводился в 2010 году. Участвовать в нём я особо не хотел, но заявку отправил. А её не одобрили. И сразу от сердца отлегло, потому что я тогда думал, мол, есть настоящая поэзия, а есть «эти ваши слэмы». И такое чувство гордости появилось за себя и свою «неслэмовую» поэзию.
Позже мне позвонили и сказали, что произошла ужасная ошибка, и меня пригласили-таки на слэм. Я его шатко-валко прошёл, занял даже какое-то место. Потом меня позвали на всероссийский финал слэма, который я, конечно, тоже не выиграл. Я там странно себя вёл: вылазил на сцену, говорил какие-то слова, звал всех на квартирник к себе в номер, а это всё спускали на тормозах, мол, побалуется и успокоится. И я понял, что подобное дозированное безумие сейчас хорошо продаётся и покупается. И решил, что пусть продаётся без меня, а я буду писать стихи.
О свободе
Есть такая вещь, как свобода. В чём она заключается? В том, чтобы пнуть стол? Нет. Свобода становится свободой, когда она реализована, а это определяется количеством связей с миром. Когда свобода — это вседозволенность, можно считать, что её  просто нет. А когда мы с вами знакомы, ещё с кем-то — это воплощённая свобода, она очень правильная. Но это и страшная ответственность. Ты начинаешь с кем-то дружить, а все твои свободы тянут тебя в разные стороны. И ты всё реже и реже общаешься с человеком. И это очень грустно, потому что ты ему нужен, ведь вы часть свободы друг друга.
О конфетах
Самый замечательный возраст человека — когда у него появляются дети. Пока ты сам ребёнок, бабушки и тётушки на все праздники несут тебе подарки. А потом тебе исполняется, скажем, лет 14, и все решают, что ты уже взрослый и подарки тебе не нужны. А через несколько лет у тебя рождаются собственные дети, и подарки несут уже им. Но они ведь ещё маленькие, и конфеты им есть нельзя, поэтому ты со спокойной совестью всё съедаешь.
Об авторской интонации
Большинство стихов, которые уже написаны, мог написать любой другой человек. А нужно написать такое стихотворение, которое кроме тебя не напишет никто. Кажется, что за тебя всё уже давно сказали. Есть какая-то заезженная тема, но есть ты сам и то время, в котором ты находишься. И когда все эти компоненты заиграют, получится хорошее стихотворение. Это авторская интонация, это стиль человека. Само стихотворение, по большому счёту, мне ничего нового не добавит — всё было понятно ещё при Платоне, и с тех пор ничего не изменилось. Но есть сам человек, который мне интересен. А стихи — это всего лишь слепок с человека, его контур.
О форме и содержании
Я совсем недавно понял, насколько форма и содержание — это одно и то же. Есть такой штампованный образ: форма — это кувшин, в который налито вино — содержание. По-моему, более правильная ассоциация — кувшин, который наполнили вином, а затем заморозили и разбили. И вот это замороженное вино, силуэт которого повторяет кувшин, и есть одновременно и форма, и содержание. Ведь я могу идти за какой-то мыслью, и находить слова, которые мою мысль воплощают — это будет форма. Либо я могу идти за словами, и уже в них появляется мысль-содержание. И это абсолютно идентично.
О свободе слова
Я считаю, что свободы слова быть не должно. Ведь нельзя, чтобы человек шёл по улице с пистолетом и во всех стрелял — его тут же сажают в тюрьму. Слово — тоже очень большое оружие, им нельзя разбрасываться просто так. При всём этом, конечно, искусство должно работать именно на пограничных моментах. Но за это нужно нести ответственность.
О лайках и жизни
Сейчас в интернете очень много поэзии. Но личное впечатление важнее, чем текст на сайте. Это как в церковь сходить. Есть ведь точка зрения, что и дома можно прекрасно помолиться. А ты попробуй помолиться в церкви! Это определённое усилие: ты тратишь своё время, отсекаешь что-то менее значимое, ты тратишь себя. И это приобретает ценность. Точно так же бывает, когда идёшь на поэтический вечер: ты делаешь выбор в его пользу и начинаешь в итоге воспринимать всё несколько по-другому. Это уже не лайк. Лайк — это поставил и забыл. А это жизнь, и очень важно, чтобы она была осязаема.
О творчестве и его адресате
У меня есть очень простая теория, которую я для себя сформулировал: творчество по большому счёту адресовано Богу. Но дело в том, что Бога ты никак не обогатишь, поскольку у него всё и так есть. У него вот эта бутылка есть, мы с вами есть и всё остальное. Бога  можно обогатить, только обогатив другого человека, ведь человек — он тварь такая, свободная. И обогащая другого человека, ты обогащаешь Бога. В этом весь смысл творчества.

Aug. 18th, 2015

"Раньше поэзия собирала стадионы, а летом чуть ли не на каждой лавке читали стихи"

О том, насколько важно возродить у молодёжи интерес к чтению и почему нужно изучать сибирскую литературу, нам рассказал Алексей Валериевич Горшенин, автор энциклопедии «Литература и писатели Сибири».

— Алексей Валериевич, как и почему Вы заинтересовались сибирской литературой?
— Расскажу для примера, как у меня появился интерес к сибирской поэзии. Учительница в старших классах знала, что я увлекаюсь литературой. «Вот, — говорит, — почитай поэта. Хорошего, замечательного новосибирского поэта». И дала мне книжку. Я её начал читать и залпом проглотил. Это был замечательный наш сибирский писатель Василий Фёдоров. Известнейший, знаменитейший и, по-моему, лучший поэт любви в современной поэзии, и не только в сибирской. После этого я заинтересовался творчеством и других местных авторов. Постепенно, по тем или иным поводам, я открывал для себя новые имена. Так же и с другими литераторами: по тем или иным поводам.
А если обобщать… Здесь, конечно, какие-то определённые условия совпали. Во-первых, я человек сибирский, и сама местность, окружение, среда — всё это очень сильно на меня повлияло. А во-вторых, в своё время сибирская литература была гораздо заметнее. Книги наших писателей печатали, проводили встречи в школах, библиотеках и книжных магазинах, различные литературные мероприятия, чтения… Писателей мы видели «живьём», общались с ними, и волей-неволей просыпался интерес ко всему этому. Сейчас такого живого общения мало.

— Но почему его стало меньше? Нет писателей, или у читателя пропал интерес?
— Писатели-то есть, но от аудитории они получают меньший отклик. Сейчас народ вообще всё меньше читает, особенно молодое поколение. Что уж говорить: и интернет, и телевизор… От чтения, к сожалению, всё больше людей отлучаются. Но это наша общая беда и проблема.

— А как приобщить молодое поколение к литературе, особенно к региональной, если и мировых классиков сейчас читают мало?
— Лично у меня был такой путь приобщения: когда я учился в университете, по программе у нас были всякие мировые и советские классики, а региональная литература как таковая не изучалась. Но тем не менее желающим студентам её преподавали факультативно. Возможно, есть смысл возродить эту практику. Но тогда и отношение к литературе было другое… Я учился в шестидесятые — это как раз время расцвета литературной эстрады, если можно так сказать. Тогда поэзия собирала стадионы, а у нас в Новосибирске проходили мощные фестивали поэзии в НЭТИ, например. А летом чуть не на каждой лавке вскакивали и читали стихи. И это всё тоже влияет на отношение к чтению и к изучению литературы. Сейчас я этого не вижу.

— Как Вы считаете, может быть, стоит последовать примеру других регионов и уже в школах в качестве обязательного предмета ввести новосибирскую литературу?
— Пожалуй, это действительно не помешало бы. Этот вопрос уже давно витает, мы об этом говорим и в школах, и в гуманитарных вузах и колледжах. Ведь нужно знать свою малую родину, свою культуру и литературу. Но и сейчас в Новосибирске есть школы, где учителя-энтузиасты ведут уроки краеведения и литературного краеведения в том числе. В гимназии №17, например, работает Людмила Демьяновна Яковлева, учитель литературы. Она возит ребят в другие регионы, в архивы Москвы, Питера, под её руководством дети проводят свои исследования… На самом деле интерес к региональной литературе есть, просто его нужно возбудить и поддерживать. Нужно, чтобы заинтересованы были не только отдельные энтузиасты и писатели, но и представители власти. И обязательно нужны собственные учебные пособия и методические разработки, чтобы учителям было понятно, о чём рассказывать детям. Всё хорошо, когда даётся в системе.

— Вы ведь давно занимаетесь литературным краеведением…
— Да, я уже неоднократно пытался систематизировать всю ту информацию о нашей литературе, которой мы обладаем. Например, у меня есть книга под названием «Лица сибирской литературы», в ней я привёл десятка два очерков именно о сибирских писателях разных поколений, начиная с двадцатых годов и до конца двадцатого века. В 2012 году я издал книгу «Литература и писатели Сибири» — это энциклопедия, в которой под одной обложной собрана информация о всех наших значимых литераторах, о журналах, о литературной жизни, начиная с тех пор, как Ермак завоёвывал Сибирь и кончая концом двадцатого века. Получилось около шестисот энциклопедических статей. И таких вещей, необязательно энциклопедий, должно быть гораздо больше. В этом есть нужда. И должно быть гораздо больше тех, кто этим занимается. Но я, к сожалению, горячего дыхания за собой пока не ощущаю. Появляются редкие вещи на чистом энтузиазме, хотя в советские годы изучение сибирской литературы было массовым явлениям.

— Как у Вас появилась идея создания энциклопедии, как Вы над ней работали?
— К этому вела вся моя предшествующая литератуная деятельность. До начала этой работы я уже много лет работал именно с историей литературы Сибири: писал статьи, очерки, литературные портреты, рецензии… Постепенно сложилось ощущение огромности литературного пространства, которое ещё плохо освоено. И не было никакого комплексного справочника, охватывающего огромный период времени,  не было именно энциклопедической истории литературы. Так идея и возникла. А работать я начал где-то в 2001 году, книжка вышла в 2012 году. То есть именно над ней я работал лет 10–11, не считая предварительных тридцати лет подготовки. К сожалению, энциклопедия вышла малым тиражом, издать её было непросто. Но она мгновенно разошлась по нашим библиотекам.

— Краеведение не единственное направление Вашего творчества?
— Я, как и многие мои коллеги, многостаночник:  занимался и публицистикой, и журналистикой, и историей литературы. А начинал я как прозаик, писал рассказы. И уже в зрелом возрасте снова вернулся к прозе: написал несколько повестей, рассказов и даже одну повесть-сказку. Её я написал просто для души, для интереса. Это было в 90-е годы, я тогда вёл радиопередачу «Слуховое окно» на новосибирском радио и на этой передаче  прочитал по частям месяца за два всю сказку. Меня бабушки и дедушки завалили письмами с вопросом, когда будет книга и где её можно будет. А книга так и не появилась, не вышла, хотя было три попытки её издать, но всё срывалось в последний момент.

— А какие у Вас творческие планы?
— Да планов очень много… Если говорить о краеведческом направлении, то сейчас готовится к изданию хрестоматия "Писатели Новосибирска. XX век".  В ней приводится обзорная вступительная статья, краткие биографии, творческие характеристики писателей и фрагменты их произведений. В хрестоматию вошло где-то 50 с лишним авторов, но только новосибирских, на других мы и не посягали. Она должна выйти в ноябре этого года. Ну и так есть какие-то замыслы… Работаю над парочкой повестей, пишу литературные воспоминания о наших писателях — я многих знал лично, и о всех хочется рассказать. Главное, чтобы все эти планы осуществились.

Aug. 14th, 2015

Для театра равно важны и режиссёр, и драматург, и актёры, и техники, и уборщица Клава

Новосибирский поэт и драматург Кристина Кармалита не без самокритики и иронии рассказала о своём творчестве, о том, почему нельзя сравнивать драматургов и режиссёров и почему нужно поддерживать литературу.


Фото: Вячеслав Ковалевич

— Вы занимаетесь поэзией и драматургией. Что для Вас важнее, интереснее и как вообще удаётся совмещать в творчестве столь разные проявления литературы?
— Не удаётся. Поэт я так себе, а драматургию только осваиваю. Важнее и интереснее в каждый момент времени то одно, то другое. Вообще больше времени, сил, мысли я отдаю драматургии, потому что к ней, как кажется не только мне, имею больше способности. В поэзии я, можно сказать, профан. Есть неплохие строчки, но зачастую их окружает такая нелепица, что всякий раз после выступления мне делается стыдно. Так я стыжусь и зачем-то читаю снова. Абсурд, парадокс — женщина, одним словом.

— Как Вы пришли в драматургию?
— По иронии судьбы в драматургию я пришла через поэзию. А вернее сказать, через организаторскую деятельность. В один трагический момент своей жизни я стала организовывать поэтические вечера, чтобы как-то отвлечься от томных мыслей и придать существованию какой-нибудь смысл. В процессе этого занятия познакомилась с Борей Гринбергом. Организовав как-то поездку в Барнаул для группы новосибирских поэтов, в том числе Бори, поехала с ними в поезде, а старый хитрый еврей возлег на верхнюю полку и давай с нее вещать о том, что быть драматургом куда как круче, чем каким-то там замшелым поэтом. Да о товариществе сибирских драматургов "ДрамСиб", да об организаторе его, Дмитрии Рябове, который на каждом углу цитирует слова Гумилева о том, что лучшие драматурги происходят из поэтов (верно, Гумилев не любил Чехова). В общем, заронил Боря в душе моей сомнение, вернулась я из Барнаула и начала беспокоиться: а ну как правда драматург лучше поэта. А потом еще и с Рябовым познакомилась, и уже в оба уха мне стали шептать: "Пьесы-пиши, пьесы-пиши, пиши-а-то-защекочем!!" А щекотки я страсть как боюсь. Так и пришла в драматургию, только обнаружила, что драматурги — существа еще более гонимые, нежели поэты, что наврали всё старшие товарищи, а поворачивать оглобли уже поздно...

— Откуда Вы черпаете темы и сюжеты для пьес и стихотворений?
— Из дивана. Лежу на нём целыми днями и скорблю о бессмысленности жизни. Чтобы найти какой-нибудь повод сползти с этого ложа скорби, сочиняю стихи и пьесы. Приходится вставать и записывать.

— Чем драматургия отличается от обычных диалогов, которые можно услышать в реальной жизни?
— Для начала надо сказать, что драматургия — это не диалог. Диалог — это форма, в которую завернута драматургия. Драматургический диалог выявляет характеры персонажей, их поступки, действие всей пьесы. Конечно, всё это основано на жизненной реальности, но вместе с тем в жизни много "воды". Много ненужных реплик, так сказать. Ненужных с точки зрения какой-то конкретной пьесы с её конкретным содержанием. Если нам надо рассказать о событии, которое произошло с дядей Петей, мы будем рассказывать только о том, что касается непосредственно этого события. Развелся дядя Петя с женой, а она в монастырь ушла. Рассказывая об этом, его племянник Саша опустит обсуждение футбольного матча, разговор о скверной погоде, о работе, о правительстве, которое им опять чем-то не угодило, и так далее. Если это история дяди Пети и его супруги, мы будем писать прежде всего об этом, стараясь через диалог максимально ярко, точно и коротко передать их отношения, характеры, цели, желания, мотивы. Тогда есть шанс, что зрителю будет интересно следить за пьесой, и он не станет разглядывать декорации, размышляя, какие на всё это потрачены деньги и зачем.

— Кто важнее в театре: драматург или режиссёр?
— Кто важнее в государстве, почтальон или президент? С одной стороны, у президента красивый галстук и красная кнопка в чемоданчике, а с другой, у почтальона в драном кармане письмо, от которого зависит ход истории. Это я о задачах. В каждом деле — своя задача. Для театра равно важны и режиссёр, и драматург, и актёры, и техники, и уборщица Клава, которая загрустила о несложившейся судьбе и не помыла зал. А в зале во время дневной репетиции артист Сидоров разлил кофе. Но ведь тетя Клава всё уберет. Пришел зритель, а под его креслом лужа. А зритель - министр культуры, и он только что получил выговор от губернатора... Каждый человек отвечает прежде всего за свое дело. Кого отругает министр? Правильно, директора театра. Но если директор будет ежедневно проверять, сделал ли свою работу каждый сотрудник, у него не останется времени для собственных обязанностей. Каждый важен на своем месте и не стоит сравнивать людей и профессии друг с другом, ни к чему продуктивному это не ведет. Но справедливости ради, нужно отметить: не будет драматурга, не будет театра. Театр начинается с текста, который нужно/можно сыграть, а текст пишется драматургом, пусть в этой роли выступают актёры, режиссёры, завлиты, как это трагически часто происходит в современной реальности. Но, так или иначе, драматург поставляет для театра основу его работы.

— Чего Вы хотите достичь в творческом плане в ближайшие годы?
— Научиться писать –тся/-ться без ошибок. Для начала.

— С точки зрения пишущего человека и человека, организующего различные литературные сообщества и мероприятия, как Вы считаете, нужна ли современной новосибирской литературе поддержка?
— Поддержка нужна любой литературе: новосибирской, хабаровской, московской. И в любое время. Даже классиков нужно поддерживать: доносить информацию о том, что жили/писали. Если с классиками всё проще — надо просто о них рассказывать, то с современной литературой проблема — её нужно образовывать. И дело тут не в том, чтобы открывать какие-то литинституты (я вообще скептически отношусь к данному виду образования), а в том, чтобы просвещать современных литераторов в таких элементарных вопросах, как история и культура, в первую очередь, отечественная, а во вторую, но не менее важную, мировая. Ещё их надо бить палками, хотя это не панацея. Гонения, страдания или наоборот — оранжерейные условия, направленные на "взращивание гения", — ничем не определить появление литературы из под пера писателя. С одной стороны. А с другой — стремиться необходимо. И прежде всего, самому литератору. А как его заставить? Божий камень, который Он сам не может сдвинуть. Как заставить человека перестать думать, что он все знает, умеет, понимает и понимает совершенно правильно, в отличие от всякой черни, что он — Мастер? Судя по тому, что творится в информационном пространстве, так думают многие литераторы. Ну, не Мастер, но в общем, болубог. И пишут, пишут тексты, которые не читаются ни при какой погоде. Некоторые хорошо пишут, но им нечего сказать, некоторым есть, что сказать, но пишут отвратно, а которые и пишут отвратно, и сказать нечего — таких большинство. Поддерживать непременно, какой разговор?